Конфуз в самолете

Okt 1, 2020
© Екатерина Верхейс
© Екатерина Верхейс

А вы берете с собой на борт самолета аптечку? Маленькую, на всякий случай, например, медикаменты при диарее и отравлениях? Я – нет. Наверное, потому что функционирование желудочно-кишечного тракта меня никогда не подводило. Аптечку, заботливо приготовленную мужем, я все время запихиваю в большой чемодан. И привычно отмахиваюсь от занудных комментариев мужа, мол, как это безответственно, особенно в пути с маленьким ребенком, не брать с собой минимальный набор лекарств. 

Не люблю я таблетки. А муж отучился на фармацевта, и у его родителей была своя аптека, они дружно верят в силу лекарств. Сменную одежду, к примеру, я дочке в ручную кладь беру. Мало ли, в полете соком обольется. Обязательно с собой набор салфеток, влажных и всяких. Со мной в дороге книги и игрушки: новые, старые, любимые. Мне нравится летать, и я ни капельки не боюсь, хоть случались уже и аварийные посадки, и отказ двигателя у самолета, и перелеты на разваливающихся кукурузниках. Верите, мне страшнее на велосипеде. 

Я люблю движение, дороги, знакомства с новыми местами и людьми. В этот раз мы съездили с дочкой на несколько дней в Турцию, за последним солнышком. Маленькое путешествие подходило к концу, оставался лишь перелет из Анталии в Дюссельдорф турецкой авиалинией.

Перед отъездом мы поужинали в рекомендованном нам ресторане, где я побаловала себя красной рыбой, а дочь заказала шашлык из курицы. Кстати, она взяла себе взрослую порцию, и съела все, кроме острого длинного перца. От десерта разумно отказалась, она вообще у меня взрослая девушка в свои четыре года. Путешествовать с ней сплошное удовольствие.

Полет проходил нормально, хоть мы и долго находились в зоне турбулентности, не переставая светился знак оставаться на местах. Но я по этому поводу абсолютно не переживала. Дочка дремала, периодически заваливаясь то на меня, то на иллюминатор. Мне было не совсем комфортно, поскольку соседкой слева оказалась пожилая немка очень больших габаритов. Сама того не желая, она растекалась и по моему посадочному месту.  Я на удивление спокойно это переносила, мысленно я была уже с мужем, по которому и вправду соскучилась. 

Убеждена: иногда полезно расставаться с любимыми. Мы постоянно куда-то бежим и опаздываем, мы отвлекаемся на ерунду, растрачиваемся на мелочи и случайных людей и забываем о самом важном. Иногда сто́ит взять паузу, дистанцию, увидеть себя и ситуацию со стороны и расставить приоритеты по местам. Мы ведь порой срываемся, только потому что устали. Устали не друг от друга, а просто накопилась усталость. И если вовремя снять эту накипь…

Внезапно я почувствовала пронзительную боль и наступление сильной схватки. Я похолодела от ужаса. Что это?! Мне трижды довелось рожать, стоп, нет, здесь другое. Что-то неконтролируемое поднялось во мне и попросилось наружу, нагло, резко и во всех направлениях. Меня охватила паника и прошиб пот.  C детства у меня есть волшебное заклинание: “это неправда, это происходит не со мной, я закрою глаза, потом открою, и это пройдет”. 

“Это” не прошло, а начало судорожно крутить меня изнутри. Осознала, что в данной ситуации был один путь. Стараясь не разбудить дочку, я тихонечко потеребила свою большую соседку, женщина сразу же согласилась встать, но удалось ей это очень нескоро. В ожидании я старалась стоять прямо, но меня сгибало и трясло. Пугая полуспящих пассажиров я понеслась в хвост самолета. Бежала по салону, словно в конце меня ждала помощь, убегала от самой себя. Что это, за что это, почему это. В мозгу всплыла недавно прочитанная статья об ирландской пассажирке: в зоне турбулентности ее не пускали в туалет, и в результате женщина опи́салась на своем сиденье. А канадские авиалинии выплатили ей потом подарочные 500 долларов. Мой случай – хардкор. Такой компенсацией, ребята, здесь не отделаетесь. Пассажирам вблизи туалета потребуется, как минимум, психологическая реабилитация. А вам, скорее всего, замена салона. 

На бегу я наступила на чью-то большую ногу. Ага, гольфист, мы с ним мило пообщались на тему гольфа-природы-погоды перед вылетом. Я попробовала извиниться и тут же поняла, что говорить мне больше нельзя. Похоже, он тоже догадался, что я спешу не за сигаретами из дьюти-фри.

По-прежнему горел знак оставаться на местах, туалет был закрыт, и разукрашенная, как на карнавал, турецкая бортпроводница попросила меня вернуться на место. На что я ей тихо сказала по-английски, что мне плохо, и коротко выпалила по-русски, что пустить меня внутрь в ее интересах. Убеждать ее дальше ни на каких языках не пришлось, от одного моего вида девушке стало все ясно. 

Я захлопнула за собой дверь кабинки и даже не знаю, сколько времени провела внутри. Мне никогда и нигде не было плохо. Я не боялась экзотики, бывало, с удовольствием ела и сырую рыбу, и мясо с кровью и была открыта к любым гастрономическим экспериментам. Куда бы мы ни ездили, я лечила и поддерживала тех, кого косили отравления, сама же оставалась непробиваемой. Что же теперь произошло? Наверное, справедливость восторжествовала и в туалетной кабинке Боинг-737-800 меня настигла компенсация за несколько десятков безоблачных лет. “Это неправда, это происходит не со мной, я закрою глаза, потом открою, и это пройдет”. 

О, как же плохо. Вспомнила подругу-болгарку, чемпиона мира по дзюдо. Однажды ее дочь объелась шоколадом, я тогда привезла им корзину мишек косолапых, и черноглазая девчонка оторвалась по полной. А потом лежала на диване среди кучи картинок Шишкина и стонала: “Мама, гадно, гадно, мама”.

Вот и мне теперь было тоже очень гадно. Гадно, мама. Внезапно, как кадр из фильма, пришло воспоминание из детства. Все-таки бывало мне плохо в детстве. Было-было, просто со временем забылось. Значит, мой стойкий иммунитет – это миф, который теперь можно развенчать. Вспомнилась мама, стоящая рядом и держащая мои длинные волосы. Волосы у меня по-прежнему длинные, а вот мамы уже давно нет. Муж говорит, что порой я плачу во сне и зову маму. Как же ее не хватает… 

Я почему-то верила, что мама будет всегда. С кем пойти на модную выставку в Москве: c нужными людьми или с мамой? C мамой можно и в другой раз, с мамой успеется. А оказалось, что мама и была тем самым важным и нужным человеком. Просто она всегда была рядом, и я к этому привыкла. А когда ее не стало, жизнь надолго остановилась. Теперь она продолжается, но без мамы живется совсем по-другому. Как хочется пожаловаться маме и прижаться к ней. Особенно сейчас. Мамочка, помоги мне, пожалуйста.

Чтобы замолить бушующие во мне токсины, яды, микробы и бактерии, я пообещала себе больше никогда не есть в турецких ресторанах. Этого показалось мало, я пообещала себе никогда больше не есть ни в каких ресторанах. Точка. Только дома. Геркулесовую кашу. При мысли о каше снова стало гадно, и я пообещала себе ничего больше не есть. Вообще. Не буду есть, и такое со мной больше не повторится. Вот это зрелое решение взрослого человека, как здорово я придумала. Теперь взрослому человеку, пусть шатающемуся и едва не падающему в обморок, нужно вернуться в реальность, назад, к маленькой дочке.

Ревущая кнопка слива регулярно сообщала бортпроводникам, что я по-прежнему жива в этой тесной кабинке, а также наверняка не давала сомкнуть глаз пассажирам в хвосте самолета. Выходить из убежища мне не хотелось. Если бы не оставшаяся в салоне дочка, я бы продолжила полёт в туалете. А при посадке попробовала бы повторить побег героя Леонардо Ди Каприо в фильме «Поймай меня, если сможешь», слила бы себя в бачок и растворилась.

Дверь открывать все же пришлось, с очень тяжелым чувством. Больше всего угнетало полное отсутствие контроля над ситуацией. До конца полета оставалось один час пятьдесят минут. Мысленно увидела укоризненное лицо мужа с кулечком аккуратно запакованных лекарств в руках. Этот пакетик летит теперь совсем рядом, в багажном отсеке, но, увы, он недосягаем. 

Кто-то мне должен помочь! Я бросилась к бортпроводницам, они спали, все четверо, пристегнутые, их разукрашенные лица безвольно качались. Бедные, так устали. Заснули даже несмотря на рёв толчка и мой концерт под боком. Я разбудила одну из них и в мольбе сложила руки: дайте мне, плиз, лекарства, у вас ведь должна быть аптечка. На борту люди рожают, я читала, а мне всего лишь очень-очень плохо, отравление, дайте мне что-нибудь, если нужно, я заплачу́. Помогите мне, плиз-плиз. 

Турчанка сказала, что лекарств у них нет, но она может дать мне … сахар. Предложи она мне крысиный яд, я бы удивилась не меньше. А потом её щедро нарисованные брови собрались на переносице, и она строго сказала мне занять моё место. Сил на переговоры не было, я обреченно поплелась будить немку-соседку. 

Дочка моя сладко спала. До конца полета оставалось один час сорок восемь минут, и каждая минута отдавалась во мне, внутри. Я мысленно умоляла командира не трясти воздушное судно, я была хрустальной вазой. Или неразорвавшейся миной. Мне нужно было долететь, добраться до чемодана и принять лекарство, дойти до встречающего нас мужа или хотя бы достичь первого туалета в аэропорту.

У соседки больше не получалось заснуть. Она производила впечатление добропорядочной солидной бюргерши. Возможно, именно она путешествует с аптечкой на борту. Не опуская голову вниз, я, не глядя, вырвала какой-то листочек в сумке (хорошо хоть не из паспорта). Нащупала ручку и написала большими печатными буквами: “МОТИЛИУМ”. Передала листочек удивлённой женщине. Она громко, раз пять, перечитала название лекарства, каждый раз у нее выходила новая версия. Помочь ей правильно поставить ударение в слове я физически не могла. Соседка обратилась к супругу, он сидел рядом, через проход. Тот раскатисто захохотал и объяснил всем близсидящим, что мне нужно лекарство, потому что я… боюсь летать.

Соседка дружески потрепала большой и мягкой рукой мое плечо, чем чуть не расплескала моё содержимое. Я вытянула шею еще выше, подняла рот наверх и рассматривала три лампочки над головой. Бортпроводника вызывать нет смысла, сахар уж точно мне не понадобится. Я смотрела на лампочки и молилась. 

Супруг соседки решил взять меня под свою опеку, он подбадривающе советовал: “вам просто нужно чаще летать” (да-да, я передам ваши слова мужу); “совершите хотя бы 10 рейсов и страх ваш уйдёт” (дядечка, у меня полетных миль, как у капитана самолета! ну ладно, чуть меньше). Я лишь тянула шею вверх и выражал свое согласие, закрывая глаза, как парализованные пациенты. Соседи сзади оказались не менее дружелюбны, они по-немецки стали приводить мне выдержки из статистики, насколько безопаснее летать, в сравнении с другими видами транспорта. Я тянула шею еще выше, а руками собрала три бумажных пакета из сидений, один пакет приоткрыла. На всякий ужасный случай. Увидев это, соседка сзади объяснила своим соседям дальше по салону, что у меня аэрофобия и я собираюсь в пакет…дышать. 

Соседи соседей сзади стали подкрикивать что-то подбадривающее и поддерживающее в мой адрес. Я смотрела на лампочки и считала секунды. Дочка проснулась и сразу прочувствовала ситуацию, она тоже сидела прямо как струнка. Ее маленькая ладошка периодически гладила мое колено. Это был самый длинный перелет в моей жизни.

Людям нравится чувствовать себя добрыми и нужными. При посадке соседи аплодировали пилотам и… мне. “Видите, это совсем не страшно, зря вы так нервничали и напрягались”. Потом дома за ужином они расскажут про одну русскую фрау, как эта фрау боялась летать, и они вместе так здорово её поддержали. Благодаря их историям и остроумным прибауткам на немецком языке трусихе удалось досидеть до конца полета и даже не дышать в приготовленный ею открытый пакетик. 

Люди же из хвоста самолета могли бы дома рассказать немного другую историю про эту же фрау, только не за ужином. Допускаю, что эти пассажиры в следующий раз осуществят доплату и выберут места посередине салона.

Я поднималась на борт самолета красивой и уверенной женщиной, впитавшей силы любимого Средиземного моря и получившей заряд ласкового октябрьского солнца. Я покидала воздушное судно, ощущая себя побитой собакой. Возможно, даже скунсом.

Встреча с первым по приземлении туалетом спокойствия не принесла. Чемоданы, точнее, грузчики Дюссельдорфа, не спешили. В ожидании было трудно держаться на ногах. Мой мутный взгляд упал на дверь комнаты невостребованного багажа. Заинтересовали меня не чужие чемоданы и не дизайн двери, а стикер с зеленым крестом в её верхнем углу. Зелёный крест означает первую медицинскую помощь, а, значит, наличие аптечки. Собрав последние силы, я решительно ринулась туда, волоча еле поспевающую дочь. 

В комнате сидели три черноволосые девушки, вряд ли немецкого происхождения. На четырех языках я попыталась озвучить просьбу поделиться или продать что-то противорвотное и антидиарейное. На меня смотрели как на танцующего бегемота в цирке, с интересом, но подозрительно. Medication? Medicine? Не реагируют. Pills? Cмотрят в удивлении друг на дружку. Блин, что им ещё сказать… В Америке аптека это “drugstore“. Drugs? Две пары бровей взметнулись вверх, у третьей девушки брови не поднимались, похоже, ботокс. Хором и с укором трио переспросило: Drugs?

Мне было не суждено узнать, что подумали обо мне три феечки из комнаты забытых вещей, потому что моя дочка звонко закричала: “Кажется, едет наш чемодан!” 

Это и вправду был наш чемодан, и он ехал первым на ленте, улыбаясь мне молнией на кармане. Ну хоть в чем-то повезло. Я бросилась ему навстречу, повалила его рядом с лентой, растормошила и начала судорожно искать заветный пакет с лекарствами. На всеобщее обозрение были разбросаны наши шлепанцы, купальники, зубные щетки, платья: мои, дочкины и куклы Маши. Мне было все равно, после туалетного концерта на самолете я мало чем могла удивить своих попутчиков. Дрожащими руками разодрала пакет, нашла таблетки и положила лекарство под язык. Девушка с неподвижным лбом наблюдала за мной из комнаты невостребованного багажа напротив, но было трудно понять, что выражало ее лицо. 

Спасибо эффекту плацебо, мне сразу стало лучше. Захотелось расцеловать дочь, но из гигиенических соображений я лишь погладила ее кудряшки своей проспиртованной в дюссельдорфском туалете ладонью. 

Я знала, что через несколько минут смогу упасть в надежные руки мужа, а уж в его машине аптечка всем аптекам в пример. Сегодня я соглашусь на любые предложенные им лекарства и внимательно прислушаюсь ко всем советам. 

Дочка помогла мне закрыть чемодан и встать: “Пойдем, мама. Пойдем, моя хорошая”.

Ольга Марусина
Декабрь 2019, Бельгия
olgamarusina@yahoo.com

Vorig artikel Marta Klinova: ‘Het volk is de leider’
Volgend artikel Klein Estland

April 2021

Ons steunen

Deel je Trakteer ons op een 
Spasibo bestaat zonder geld, maar niet zonder inspanning. Vind je een artikel leuk? Doneer voor een vrijwilligersvergoeding van je favoriete auteur. Elke cent telt!